– Ты отправишься в свое штабное кресло, я – на тюремные нары.
– Ничего не будет… Я же знаю, почему вы открыли огонь. У Титаника нервы не выдержали. И с Марицей он был, она его запутала… А в больнице вы оборонялись. Откуда вам было знать, что это был спецназ?
– А тебя в заложники взяли?
– Обозлены были. Плюс пси-влияние злоформеров… Или плюс обозлены, а пси-влияние главное… Можно и другую версию придумать, как договоримся…
– Не надо ничего придумывать. Было пси-влияние. И обозлены мы были… Только, извини, мы здесь останемся. И ты вместе с нами… Ну что, хочешь реальную службу тащить или лучше мочить виртуальных монстров?
Мягко стелил Брыль, но спать мне на его хитросплетениях будет жестко, как на тюремных нарах. Это сейчас он такой весь шелковый, а что будет, если к папочке своему под крыло вернется…
– Нет, службу тащить буду. Если позволишь, – обескураженно, но все же без истерики ответил полковник.
– Да я-то позволю. К Пуху пойдешь, на кухне помогать…
Я хотел объяснить Брылю, почему не могу доверять ему, как своим бойцам. Но, во-первых, мне помешал сидевший за мониторами Шарп, а во-вторых, Брыль и сам все прекрасно понимал.
– Командир, движение со стороны Мокрянки!
Голос бойца звучал тревожно, но причина беспокойства не показалась мне серьезной…
Из серой завесы моросящего дождя, будто из потустороннего сумрака, выходили люди. Брезентовые куртки с капюшонами, тяжелые рюкзаки за плечами, ружья, джинсы, заправленные в сапоги… Они шли тяжело, устало, сгибаясь под грузом собственной поклажи. Но это были люди, а не зосы, порожденные Аномальем. Я видел это, еще не различая их лиц.
Люди шли по дороге, мимо контрольно-пропускного пункта. Мы нарочно не устанавливали там заграждения. Дробь-четвертая линия все равно частично разрушена, и кому нужно будет попасть на ту сторону, легко найдет проход. А вот мы таких лазутчиков можем и не заметить. Но дорога на Мокрянку свободна, поэтому люди, не сворачивая, проходят мимо нас. Контролировать мы их не можем, да это нам и ни к чему. Главное – засечь движение. А зачем – там уже будет видно. Может, к себе позвать, а может, просто в статистику занести.
А статистика, надо сказать, неважная. Зомби на дороге мы видели часто, по нескольку раз на дню, а вот живые люди появились здесь впервые. И это при том, что даже за дробь-четвертой линией теплилась жизнь, пусть и подконтрольная Крису и Марице, но все же. Видели же мы людей, которые работали у них в баре. Если, конечно, это не было мистификацией.
– Командир, что делать? – спросил Шарп.
– А ничего. Они на север идут, к дробь-пятой границе, тут всего-то двадцать километров.
– Так вечереет же. А ночью всякое бывает.
– Ружья у них, – неуверенно сказал я.
Не хотел я принимать гостей. Вдруг под личиной людей скрываются злоформеры. Плавали – знаем…
– Так ведь женщины же, – донимал меня Шарп.
– Какие женщины? – удивленно свел я к переносице брови.
Путников трое, и все рослые, крепкие. Лица под капюшонами – не разглядеть. Но судя по фигурам, все – мужики. Да и походки у всех прямые, резкие, лишенные всякой женственности…
– Ну, посмотри, груди у них, а гузки какие…
Брезентовые куртки трудно было назвать произведением искусства – грубые, бесформенные, длинные чуть ли не по колено. И где уж тут Шарп формы разглядел?
– Истосковался? – насмешливо спросил я.
– Да нет… Они к нам заворачивают! – воспрял духом Шарп. – Точно, бабы!
– Где ж ты баб с усами видел?
Путники повернулись к нам анфас, и теперь я мог разглядеть их лица. Один широкоскулый, типичной славянской внешности, но с черными, словно у кавказца, усами.
– У этой усов нет! – мотнул головой Шарп.
И увеличил изображение, сфокусировав камеру на крайней справа фигуре.
А ведь это действительно была женщина. Черты лица грубоватые, лоб узкий, глаза маленькие, крупный нос, широкая челюсть. Одним словом, не красавица. Про таких говорят – мужик в юбке. Но все-таки это была женщина.
И третья в этой обойме – того же, противоположного пола, но как тут скажешь, что слабого, если плечи у этой красотки чуть ли не шире, чем у меня. Короткая стрижка, массивный лоб, чересчур выпуклые надбровные дуги, тяжелые веки, опустошенные глаза, высокий, но тонкий нос. Сама белая, но губы словно у коренной жительницы Нигерии. Тяжелая ломовая походка, размашистые движения, лишенные какого бы то ни было изящества…
– М-да, бывает и хуже, – глубокомысленно изрек я.
– Про нас и так не скажешь, – резонно заметил Шарп.
– Ну да, ну да…
Я приказал готовить к немедленному выезду бронемашину. Через три минуты вместе с Якутом и Баяном, с оружием навскидку находился на броне.
– Баян и козы! – озадаченно протянул Баян, когда машина подъехала к путникам.
Троицу явно смутил подъезжающий к ним бронетранспортер с вооруженным экипажем. Они с удивлением смотрели в нашу сторону. Видно, не ожидали увидеть в этих глубинах живых и к тому же служивых людей. Но как же изменились их лица, когда они узрели нашу красоту. Одна женщина приложила руку к щеке, с изумлением открыв рот, другая зажмурила глаза, а мужчина просто скинул с плеча двустволку. Впрочем, направленные на него стволы быстро привели его в чувство.
– Кто такие? – спрыгнув с машины, спросил я.
Казалось бы, пора уже привыкнуть, что люди смотрят на меня как на страшилище лесное, но все же кольнула реакция этих «туристов»…
– Да жили мы здесь, – махнув рукой в сторону Мокрянки, хриплым басовитым голосом ответил мужчина.
На вид ему было хорошо за тридцать.
– Местные?
– Ну, были когда-то… Вот, решили вернуться, – кивнула одна из женщин.
И у нее голос густой, трубный, будто медный тромбон где-то в груди гудит… Кстати, бюст у нее действительно объемный. Хотя и не впечатляющий. Может, потому что скрыт брезентом…
– А звать как? – глядя на нее, спросил я.
Не знаю, почему, но мне вдруг показалось, что я услышу в ответ что-то вроде «Клава» или «Дуня». Но реальность оказалась более изысканной.
– Виктория… Можно просто Вика.
– Что, Вика, не приняла родина?
– Не-а, не приняла, – мотнула головой вторая женщина.
Выглядела она так же неотесанно, как Вика, да и постарше – лет около сорока: кожа несвежая, прорезанный морщинами лоб. Но у этой хоть голос чуть нежней. Не сказать, шелковистый, но и не наждачком по сковородке. Зато губы… Большие, сильно заветренные, местами лопнувшие до крови, засохшие лоскутки кожицы острые – в такие губы целовать – все равно что с теплым рашпилем лизаться…