Он ответил слабой улыбкой:
– А вдруг найдется и там свой Джонсон?
– Увы, на случай надеются только слабые, – сказал я со вздохом. – Значит, у нас от двух до пяти месяцев?
В его запавших глазах мелькнуло уважение.
– Весьма точная оценка. Если президент возжелает действовать без одобрения конгресса, понадобится два месяца. Это чтобы либо подвести эскадру с авианосцем и десантными кораблями, либо подготовиться к броску с военных баз Германии. Вопреки распространенному мнению даже силы быстрого реагирования не реагируют… быстро. Это не десяток коммандос выбросить с воздуха. В какой бы мы глубокой яме ни сидели, но перемолоть в состоянии не одну чужеземную армию. Это не Чечня, где мало кто хочет воевать: кому-то неловко вести боевые действия в самой же России, кто-то им даже сочувствует… Так что скорее пять, чем два.
– Остановимся на трех, – сказал я с горечью. – Не так уж и много у нас времени. Тем более что, когда такая огромная машина запущена, ее уже не остановить. Если эскадра пересечет половину океана, то найдут причины, чтобы не возвращаться, а все-таки нанести удар…
Он помалкивал, глаза поблескивали. Как мне показалось, с глубоким сочувствием.
– Где народ? – спросил я.
Павлов удивился:
– Где и надлежит быть! Разбежались по своим министерствам и ведомствам. Вы их загрузили наконец-то работой, а то сидели здесь и лясы точили, как в курилке. А сейчас до полуночи засиживаются. Каганов так и вовсе приладился спать на диване, чтобы не терять время на дорогу. Перестраивает работу на тоталитарный режим…
Я поморщился:
– Глеб Борисович, хоть вы-то не тычьте в глаза.
– Да я шучу, – сказал он быстро и виновато. – Не думал, что у вас это такой больной пунктик. Хотя Каганов находит в этом больше плюсов, чем минусов. Но только если власть в самом деле будет крепка. Демократична, но крепка…
– Кто-то сказал, что демократия с элементами тоталитаризма все равно что запор с элементами поноса.
Он весело расхохотался:
– Господин президент, вы же прекрасно знаете цену этим остроумностям! Как и то, на какую аудиторию они рассчитаны. Если звучит ярко и красиво, то девяносто девять процентов населения тут же запоминают и усваивают. Бездумно, как попугаи! И с удовольствием повторяют, как свое собственное, красуясь в разговорах. Чужое остроумие, массами распространяемое емэйлами, уже с успехам заменило в обществе простое умие. Это прекрасно, так этим быдлом легче управлять! Тупой человечек, считая себя интеллигентным и умным, раз он понимает такие шуточки, пойдет в любую сторону, в какое дерьмо ни направь, и будет искренне полагать, что это и есть его собственный выбор! А то, что рядом идут стада, марширующие с ним в ногу… что ж, просто совпало!
Я сказал с отвращением:
– Ну вы и политик… Как вы людей не любите, Глеб Борисович!
Его глаза внезапно стали серьезными.
– В том вся и беда, что я их, гадов, люблю. Поубивал бы, сволочей, за их художества, но понимаю их, понимаю… Потому говорю вслед за пророком, прости им, Боже, не ведают, придурки, что творят. Не убивай, мы сами их выборочно, а то твои масштабы зачисток… гм… чересчур. То Содом и Гоморра, то зажравшуюся Юсу тех времен под воду, а то и вовсе всемирные потопы… Это ж сколько собак перетопло, а их-то зачем?
Заглянул Карашахин, на стол передо мной опустился листок с самыми срочными делами. Похоже, нумерация уходит и на другую сторону, на Павлова взглянул хмуро, тот смотрел прямо перед собой, то ли между ними пробежала черная кошка, то ли успели осточертеть друг другу, а еще через минуту Ксения принесла кофе и бутерброд.
Я кивнул на Павлова:
– Если ему желудок позволит, принеси и ему. Но с молоком. И без сахара!
Павлов обиделся:
– А мне почему без сахара?
– Вредно, – объяснил я. – Так говорят.
Пришел Каганов с докладом, что успел сделать, что делает, а на что нужны дополнительные указания, инструкции и высочайшее одобрение. На его лице читалась опаска, что половину прожектов я заверну, демократ же все-таки, хоть и начинающий понимать преимущества тоталитаризма, однако я, к его ликованию, даже усилил ряд позиций, ибо это тоталитаризм держит себя в узких рамках, а настоящая демократия может позволить себе все, даже те методы, которые противники обзывают фашистскими, на то она и демократия, что не боится столкновения идей, а если боится и запрещает всякие фашизмы, коммунизмы, нацизмы – то такой строй должен именоваться уже не демократией, а как-то иначе…
Каганов, не дыша, дождался, когда я подписал распоряжения по перестройке подотчетных ему ведомств. Взгляд с надеждой скользил за моей перьевой ручкой, а когда я поставил росчерк на последней странице, из груди вырвался вздох:
– Фу-у, теперь я займусь по всей программе! А то все по краешку, по краешку… Дмитрий Дмитриевич, простите за откровенность, но вы становитесь крупным деятелем…
Я слабо усмехнулся:
– Ну, такую правду-матку вы можете мне резать прямо в глаза в любое время.
Он запротестовал:
– Да я честно! Просто многие из нас уже видели выход, но никто не осмеливался не то что пальцем шелохнуть – пикнуть не смели! Даже подумать страшно, это ж кем только назовут! А вы взяли и сделали. В этом и есть отличие крупного деятеля от… прочих умничающих.
– Да ладно вам.
Он потоптался у стола, все еще не решаясь уходить, хотя по протоколу пора убираться из кабинета, у президента страны день расчерчен по минутам.
– Дмитрий Дмитриевич, – сказал наконец нерешительно, – и все же надо учесть ошибки предшественников.
– Каких? – спросил я.
– Строителей коммунизма.
Я отмахнулся:
– Шутите? Они строили, а я только стараюсь удержать страну от растаскивания по кускам.
– Но у них тоже власть была в руках вся, – подчеркнул Каганов. – Но удержать ее не смогли.
– Была война, – ответил я просто. Каганов смотрел непонимающим взором, я пояснил со вздохом: – Шла третья мировая война, но у нас ее не замечали. Как перед Второй наши генералы по старинке еще готовили кавалерию… помните, наши казаки мчались с саблями в руках на немецкие танки?.. так и третью все представляли в виде запущенных навстречу друг другу межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. А она уже шла…
Его глаза оставались круглыми, я умолк, чувствуя тоску и тяжесть в груди. Если даже он не понимает, то откуда понять простым людям, что треть жизни работают, треть спят, а оставшейся жизни едва хватает, чтобы кое-как управляться с мириадами житейских мелочей?